Женщинам летчицам, чья весна выпала на грозные годы войны, посвящается

Женщинам летчицам, чья весна выпала на грозные годы войны, посвящается

про Просто почитать — 03 июн 2010 в 09:47                     Просмотров: 2392

загрузка...


Весной сорок третьего перегоняли мы с подружкой «У-2» из ремонтной бригады на наш фронтовой аэродром. Из оружия — только пистолеты. А впрочем, зачем нам оружие, если внизу глубокий тыл? Катька мне песни по внутренней связи поет, а я — штурман-стрелок без пулемета — американское печенье грызу.

Катьке тогда двадцать два года было, мне — девятнадцать. Девчонки совсем!.. Но дружили мы крепко. Катька красивая была, как королева, бойкая, спуску никому не давала. Служил у нас на аэродроме один майор-связист. Грешок за ним водился — любил свое неравнодушие к женскому полу руками доказывать. Но после «разговора» с Катькой он не то что ее, меня за три версты обегать стал. Издалека предпочитал здороваться, причем крайне вежливо.

На фронте к женщинам особое отношение было. Не в бою, конечно, на земле. Чуть «зазевалась» девчонка — уже и женишок рядом вертится. Люблю, мол, и жить без вас не могу!.. Тили-тили, трали-вали...

Катька все посмеивалась. Мол, эти мужики, как «мессеры», всегда с тыла заходят. Может быть, уже завтра гореть девчонке среди обломков фанерного самолетика, уткнувшись разбитым лицом в приборную доску, а тут любовь, понимаешь!.. Но человек к жизни тысячами нитей привязан, а любовь — она и есть самая главная ниточка. Чуть тронь ее — уже стучит глупое сердечко, волнуется... И жизнь огромной кажется, как небо.

Рядом с нами 346-й истребительный полк базировался. Сама не знаю как, но привязался ко мне паренек один. Ладно бы герой, а то так себе — младший лейтенантик ускоренного выпуска... Худой, как мальчишка, и такой застенчивый — еще больше, чем я. Из всех достоинств у Мишки только глаза и были. Никогда ни до, ни после я таких глаз не видела: огромные, голубые, может быть, чуть грустные, но едва улыбнешься ему, глядь, и в Мишкиных «озерах» живая и лукавая искорка светится. «Озерами» Мишкины глаза Катька называла. В насмешку, конечно. А еще она терпеть не могла, когда я ей про Мишкины ухаживания рассказывала. Злилась даже. Хотя какой из Мишки ухажер?! Всей смелости у него только на то и хватало, чтобы рядом со мной присесть да робко за руку тронуть... Месяц прошел — Мишка мне предложение сделал. Смешно!.. Не целовались даже ни разу, а тут — замуж. Рассказала я Катьке. Она глазами сверкнула, отвернулась и молчит. А я от смеха уже чуть не задыхаюсь: Мишка — и вдруг муж!.. В ту пору мне больше рослые ребята нравились, с орденами и снисходительными улыбочками. Герои!.. А тут — какой-то Мишка...

Помолчала Катька и спрашивает:

Прогнала его?.. Я смеюсь:

- Конечно.

А на следующий день я Катьку рядом с Мишкой увидела. Стоит наша гордая полковая красавица и такими влюбленными глазами на Мишку смотрит, что даже у любвеобильного майора-связиста челюсть на грудь упала. Мол, чего это она?!.. Да что там майор! Сам командир полка и тот головой покачал. А потом влепил Катьке сутки «губы», чтобы охолонула она от своего неуемного чувства, поскольку зенитчики вместо того, чтобы за небом присматривать, на сияющую от счастья красавицу глаза пялят.

Шевельнулось у меня под сердцем что-то недоброе к Катьке. Мол, зачем она к Мишке подошла? Во-первых, мы же подруги, а во-вторых, если я Мишку прогнала, то ей-то он зачем?!

А в мае ночи светлые, соловьиные... Сирень пахнет так, словно войны и в помине нет. Если бы мы на ночные бомбежки летали, может быть, я и не думала бы ни о чем, но перед этим потрепали нашу старенькую «восьмерку» немецкие зенитки. Сдали ее в ремонт, в тыл... Короче говоря, не один час по ночам я потолок нашей землянки рассматривала и никак от мысли, где и с кем сейчас моя подруга Катька пропадает, избавиться не могла...

Потом срок пришел за нашей «восьмеркой» в тыл ехать. Я остаться могла, но Катьку не проведешь: мало ли, мол, что в ее отсутствие на моем личном фронте случиться может... У девятнадцатилетней девчонки вчерашнее «нет» завтра очень легко в «да» превращается.

Ох, и ласкова же со мной Катька была!.. Когда мы на «полугорке» ехали, она меня два часа шоколадом кормила. Целый месяц она его копила, что ли?.. А болтала Катька так, словно за всю войну наговориться решила: и о доме своем под Иркутском, и об учебе в техникуме, и о матери... Короче говоря, обо всем, кроме Мишки.

Но сколько бы я шоколада ни ела, все равно на сердце горько было. Неуютно как-то и горько...

А еще через сутки поднялись мы с Катькой на своей «восьмерке» с пыльного аэродрома к веселеньким облачкам, еще не зная, что идем в самый страшный и отчаянный бой в своей жизни...

Погода была — лучше и не придумать: солнышко яркое-яркое, а вокруг пышные облака, как огромные корабли.

Вдруг смотрим, ниже нас — «мессер»!.. Один. Нас он не заметил — мы как раз в облако нырнули. Такие самолеты-одиночки «охотниками» называли. Летали на них асы. Правда, такому асу что полевой госпиталь атаковать, что штаб во время передислокации — все едино.

Отличные у нас были шансы на голову фашиста свалиться и пропеллером его рубануть, но скорости не хватило. У «Мессера» скорость втрое выше. К тому же опытный нам фашист попался, успел в сторону шарахнуться.

Кое-как увернулись мы от его очереди — и снова в облако. А фрица, видно, обида взяла: мол, какие-то русские «фрау» меня, аса, сбить захотели. Знали немцы, что на «У-2» частенько женщины летали. Короче говоря, решил немец на нас поохотиться. Их брату за «рус фанер» с «рус фрау» железный крест давали.

Крутимся мы с Катькой в облаках... Но то ли фрицу его собственная скорость за тихоходным самолетиком охотиться мешает, то ли он специально выманивает нас из облака: крутится ниже, словно на вторую атаку напрашивается. Буквально жмется к облакам, гадина!..

Высмотрели мы вдвоем фашиста еще раз. Катька ручку от себя и — в пике прямо на желтые кресты. А «мессер» чуть ли не на «пятачке» развернулся и как полоснет очередью! Мне руку задело, Катьке осколками плексигласа лицо посекло. Спасло только то, что Катька успела под брюхом «мессера» прошмыгнуть.

Стал немец еще ближе к облакам кружить. «Нате, берите, мол, меня, фрау!..» А у нас бензин почти на нуле. С парашютом прыгать бесполезно: для «мессера» двух «фрау»-парашютисток расстрелять — одно удовольствие.

Катька мне кричит:

- Не вижу ничего!.. Кровь глаза заливает. Наводи меня!..

А что я могла?!.. Хоть и не сильно меня фриц задел, но кровь из раны хлещет, а ладошкой ее не зажмешь. Мутится все перед глазами... А фашист хоть и рядом — попробуй, достань его. Это тебе не бомбы на окопы сыпать.

Вот в ту секундочку и вспомнила я Мишкины глаза. Словно в самую душу плеснули мне его «озера»!.. Казалось бы, вот она, смерть, а меня жалость какая-то за сердце берет.

«Ах, Мишка ты, Мишка!.. — думаю про себя. — Что же ты таким робким оказался?! Был бы наглым, как этот фашист проклятый, может быть, и добился своего...»

Катька мне кричит:

- Бензин кончается!.. Не вижу!.. Наводи!!

А у меня в голове: «Прощай, Мишенька!.. Видно, не судьба, потому что фашист этот не как ты... От него не уйдешь».

Я смотрю, тень чуть ниже нас скользит. Кажется, руку протянии достанешь. Ас фашистский не летел даже — словно парил в воздухе, как воздушный шарик...

Я кричу:

- Катька, левее на десять часов!

Ближе тень... Еще ближе! Крепкие нервы у немца оказались. Один за одним виражи закладывает: что, мол, дамочки, слабо вам, да?

Словно по ниточке на ту последнюю атаку мы выходили... Цена ниточки — жизнь. Когда «мессер» стал высоту на очередном развороте набирать, упала у него скорость... Как акула перед атакой, он брюхом к нам развернулся...

Я кричу:

- Катенька, вправо на четы ре!.. Угол семьдесят. Милая, прощай!!

Уже не о простом таране речь шла, а о таком, после которого комок железа вперемешку с человеческим телом остается.

Только ошиблась я... Просто не могла не ошибиться: перед самым носом фашиста наш самолетик из облака вынырнул. Так что не мы его, а он нас таранил: осколки хвоста нашей «ушки» в одну сторону брызнули, пропеллер от «мессера» — вдругую. В грудь ударило так, что искры перед глазами сверкнули, а потом погасли...

Как с парашютом садилась, не помню... В себя на земле пришла — и бегом к Катьке.

А она за лицо обеими руками держится и стонет:

- Господи, кто ж меня теперь замуж возьмет?!

Оторвала я ее руки от лица. Смотрю — осколки поверху прошли, брови рассекли, лоб и только на одной щеке маленькая царапина.

Я говорю:

- Катенька, это ничего... До свадьбы заживет!

А Катька мне сквозь слезы шепчет:

- Да не будет никакой свадьбы!.. Господи, и что только Мишка в тебе нашел?!

Обидно мне стало. Даже руки у меня от той обиды задрожали.

- Может, что и нашел — говорю, — тебе-то какое дело?!

Катька кричит:

- А такое!.. Ты Мишку прогнала?! Вот и не лезь теперь к нему!

Я в ответ:

- А вот захочу и полезу!.. И ничего ты мне не сделаешь!

Мимо какая-то пехотная часть шла. Если бы не мы — потрепал бы их «мессер». Так что сбитого фашиста солдаты наши чуть ли не на руки приняли. Полковник подошел. Посмотрел на нас, улыбнулся и спрашивает:

- Девочки, вы что тут, драться собрались, что ли?!

Немца привели. Ух, и гад нам попался!.. Вся грудь в орденах и рожа, как у пса-рыцаря из кино «Александр Невский».

Он морду задрал и лопочет что-то полковнику через переводчика.

Полковник на нас пальцем показал и говорит:

- Ты не мне, ты им, сукин сын, докладывай!

Посмотрел на нас немец — поморщился... Но козырнул, все-таки, потом говорит:

- Майор Отто фон Краух. Совершил триста боевых вылетов. Уничтожил девяносто девять самолетов противника. В последнем бою своим первым тараном сбил... — еще раз посмотрел на нас немец, еще раз поморщился. — Сбил двух советских асов!

Двух асов!.. Дотянул-таки до желанной цифры «100» фашист. Правда, «асы» ему не очень бравые попались: полуослепшая от собственной крови девушка-летчица да стрелок-штурман, которая могла запустить в немца только куском печенья...

А с Мишкой у нас так ничего и не получилось. Уже в госпитале узнали , мы с Катей, что три дня спустя 346-й истребительный полк, почти в полном составе, штурмовал железнодорожный узел Перелешино. Бой был страшный... Но кто-то из ребят все-таки успел увидеть, как из последних сил, почти над самой землей, тянул и тянул к жирной «Гусенице» фашистского эшелона, доверху залитого топливом для танков, объятый пламенем Мишкин «як»...

Даже могилы от Мишки не осталось.

С тех пор прошло уже много лет, но каждую весну мне снится Мишка. Как живой стоит он передо мной, улыбается чуть виновато своими огромными глазами-озерами и молчит.

Люди правильно говорят: у войны не женское лицо! Но никто не знает, какая у нее память...

загрузка...

Комментарии

  • Комментариев пока нет! Пожалуйста, высказывайте свое мнение или что-нибудь уточняйте и добавляйте
загрузка...

Оставить комментарий

Обязательно

Обязательно